1.jpg14 марта «Словесник» пригласил в московскую гимназию № 1595 прозаика и драматурга, лауреата премии имени Белкина, премии «Русский Декамерон» Фарида Нагимова. Вот какой получилась встреча писателя с девятиклассниками и учителями.



Истоки

4.jpgЯ рад поддержать традицию встреч с писателями. Родился я в глубинке России. Как меня только не переиначивали моё имя! Но вот как-то в Питере одна бабушка, у которой я поселился, придумала мне исключительное имя. Она назвала меня Инфарктом. После этого случая я иногда подписываюсь – Инфаркт Миокардович, Валидол Корвалолович. Мои предки – выходцы из Татарстана. В голодные 1920-е годы жителям целой деревни пришлось отправиться на поиски хлебных мест. Последними покинули деревню мои бабушка и дедушка. С ними была годовалая дочка. Они голодали, но ещё больше страдали от жажды. Пить приходилось растопленный жир. Скоро и он кончился. Вокруг были казачьи степи. Они приняли мучительное решение – оставить дочь на дороге, она уже умирала. Надеялись, что девочку подберут. Привязали её за ногу к дорожному столбу, чтобы не уползала в степь. Через несколько вёрст бабушка не выдержала – вернулась и забрала её. Это была моя тётя Соня. В шестнадцать лет она стащила с мельницы чашку муки, и её посадили на шесть лет. У неё было восемь детей.

Мои родители обосновались в Оренбургской области, в поселке Буранное. Наш районный центр – Соль-Илецк – стоит на гигантском соляном куполе. Когда-то здесь было море. Деревни возникли на месте добычи соли. Казачьи форпосты защищали солеразработки от киргиз-кайсацких набегов. Во дворе моего дома стоял пограничный столб. С одной стороны написано – Азия, с другой – Европа. Отец утром выходил и говорил: «Пойду подышу воздухом Европы». И школа тоже была на этой стороне. Он говорил мне: «Иди учиться в Европу».


9.jpgПервая история

Писателем меня сделала, я думаю, рыба. Из моих детских отрывочных воспоминаний особенно выделяется одно. Папа и дядя Ринат собираются на рыбалку. Зовут меня с собой. Идём по лугу к озеру. И тут папа говорит: «Поймал!» Я удивился: ведь до озера ещё идти и идти. Оказалось, крючок зацепился за штанину. Мы зашли в небольшой кленовый лесок. И вдруг дядя Ринат кричит: «Нашёл!» и достаёт бутылку водки, а потом под кустом – закуску. Я сидел на берегу и караулил удочки, а взрослые в клёнушках «продолжали поиски». Мне вдруг очень захотелось поднять одну удочку. В сильном волнении я начал её тянуть, она медленно выходила из воды, и всё озеро поднималось на меня вслед за ней. А на самом конце лески я увидел рыбу, которая показалась мне огромной. Я завалился на спину, и рыба упала на меня. В восторге я закричал: «Поймал, поймал!» И потом в детском саду я рассказывал историю, как папа на тракторе вывез из озера целую телегу рыбы. Все мои детсадовские друзья с восхищением слушали. Воспитательница улыбнулась и сказала: «Вот сочиняет». Так я понял, что умею сочинять, и людям это интересно.

В школе

Мне повезло с учителем русского языка и литературы – Марией Семёновной Никитиной. Как-то она предложила нам написать по картинкам сочинение. Мальчик ставит банку с мёдом в шкаф. Она падает. Мёд разливается. Я начал писать. И вдруг меня объял некий волшебный кокон. Я забыл, что сижу на стуле. Не чувствовал углов и твёрдости стола. Вдруг оказался в другом измерении. Потому что мальчик разбил банку, испугался, взял другую. Налил подсолнечное масло. Поставил обратно. Пришли гости, может быть, не очень приятные. И мама налила в чашечки этот якобы мёд. И так далее. Через день Мария Семёновна пришла сияющая: «Ребята, у нас произошло чудо. Я преподаю 25 лет, но такого рассказа мои ученики ещё писали». И она прочла вслух моё сочинение. А ребята хохотали. Я почувствовал силу, даже власть, понял, что могу манипулировать людьми, сочиняя разные истории. Мария Семёновна рассказала мне о Литературном институте. Тогда в нашей русско-казацко-немецко-украинской деревне об этом было смешно думать.

Однажды в школу поступило задание из районного отдела народного образования (РОНО): написать сочинение на тему «Хлеб всему голова». Победителю – поездка в Артек. Этот лагерь казался невероятным заморским царством детства и красоты, моря и солнца. А на каждом шагу подстерегали невероятные пиратские приключения. С этим заданием я отправился к комбайнёру: «Расскажите о своей работе», – попросил я мужика. «Ну что я тебе – пик-пик-пик – могу рассказать – пик. Ну, да – пик –трудно. Бывает такая техника – пик-пик-пик. Но иногда убираешь много хлеба – пик-пик-пик. Радуешься – пик». Вот и весь рассказ. И я стал сочинять сам. Я вообразил, что комбайнёр – из бедной семьи. Его несчастный отец вынужден отдавать кулаку весь хлеб. И вот произошла революция. Рабочих и крестьян освободили. И он на этом маленьком комбайне намолотил зерна, стал его щупать и понял, что всё его! Что счастье труда – его личное богатство.

Мария Семёновна в слезах от радости пришла к моей маме (учителю начальных классов): «Фарид занял первое место!» В школе я с замиранием сердца читал объявление: «Поздравляем с Артеком!». Но в Артек я так и не поехал. Вместо меня отправили сына начальника РОНО: не подошёл мой почерк, помарки. А мне подарили книги Чехова. Но судьба не обделила – я получил сполна. Так всегда было в моей жизни – все потери восполнялись сторицей.

Мама хотела, чтобы я стал учителем истории. Но я её подвёл – плохо написал сочинение. За пятнадцать минут до конца экзамена осенило, и я написал больше, чем все остальные, но со множеством ошибок.

8.jpgМои университеты

Я пошёл работать на Оренбургский аппаратный завод, выпускавший, как ни странно… подводные лодки. Я написал трагическое стихотворение о неудавшейся любви и отдал в областную молодёжную газету «Комсомольское племя». Стихотворение не взяли, но меня пригласили в литературное объединение. Помню, как стоял у двери и боялся зайти: оттуда выходили настоящие писатели. Мне казалось это невероятным. Но всё-таки я переборол себя, принёс первый рассказ. К моему великому удивлению, рассказ понравился. Он был на популярную тогда антиалкогольную тему. Его опубликовали в газете.

Еду в трамвае по промёрзшему Оренбургу, на стекле написано: «Терпите люди, скоро лето». Все мои мысли уже в лете. Фонари напоминают одуванчики. Я приехал к тётке, вышел на балкон и увидел в небе самолёт, мигающий зелёными и красными огоньками: Оренбург – Нижняя Колтубановка. Но мне думалось, он летит в чужие страны. Тогда я решил: если буду писателем, побываю во многих странах, увижу все города, размеченные на тёткином радиоприёмнике.

Я отслужил в армии, стал старшим радиотелеграфистом коротковолновых станций большой мощности. Кстати, до сих пор хорошо знаю азбуку Морзе. Радисты принимают сообщение не по точкам и тире, а по напевам, это музыка. Можно сказать, я служил на Марсе. Для меня Марс – это Алтайский край. Россия такая большая, её природа неземная. Смотришь на сосну, а она поднимается выше, выше... И шапка уже на земле. Или бежишь на стрельбище, а где-то вдалеке, внизу проплывает по реке Катунь корабль. Невероятной красоты озеро Манжерок. Космические ландшафты!

После армии я решил поступать в Литинститут. Друзья из литобъединения помогли мне подать документы. Мама плакала, папа тоже переживал. На заводе меня поддержали. А рекомендацию мне дал журнал «Литературная учёба». Поступил легко. От этого погрузился в эйфорию. Но настали тяжёлые 1990-е годы. Учиться не всегда получалось. Преподаватели предупреждали нас: «Учитесь, потом времени не будет». И только сейчас осознаю и сожалею, что многие шансы упустил. Учился я на отделении прозы у Руслана Тимофеевича Киреева. Он жил в своём мире. Помню, как мы обсуждали чьё-то произведение, и один студент, высказывая критические замечания, вдруг постучал по рукописи. В это момент Руслан Тимофеевич проснулся и сказал: «Да-да, войдите». Мы поняли, что он – в иных мирах.

3.jpgПрорыв

Мою жизнь изменил случай. Ехал в электричке. Напротив – пара, наверное, таджики. Их речь я не понимал. Женщина заплакала. А у мужчины вид был очень подавленный. На моих глазах произошла драма. В общих чертах я понял, что между ними произошло, и попробовал про это написать рассказ, но не получилось. Тогда стал писать диалогами. Мне очень помогли пьесы Чехова. До этого я был в театре всего раза два. Мне говорили, что написать пьесу безумно сложно. Нужно очень много знать, это мастерство передаётся чуть ли ни генетически.

Я написал пьесу, поставил точку, сижу жду, как Маркес. Он написал «Сто лет одиночества» и ждал – сейчас должно произойти нечто невероятное. Он создал небывалый, гигантский мир! И правда – вбежал голубой кот. Маркес подумал: «Вот, знак». Следом влетели дети: «Папа, правда, мы здорово раскрасили нашего кота?» Маркес многим пожертвовал ради своего романа: бросил работу, продал машину. Он сидел дома и писал. Наконец они с женой отнесли рукопись издателю. Но денег хватило только на издание первой части. Через год компания «Уорнер Бразерс» предложила миллион за права на экранизацию. Так сидел и я – ждал, когда мир падёт к моим ногам. Но мир не торопился. Вся Москва говорила, что нужны современные пьесы. Я принёс рукопись в театр, позвонил через неделю. Никто не помнил о моей пьесе.

Но повезло, нашлись люди, которые в меня поверили. Посоветовали не ходить по театрам, где в лицо смеялись и предлагали забрать котёночка и позвонить Людмиле Петрушевской. Но она, к сожалению, не восприняла меня всерьёз. Тогда я решил написать ей письмо. Как ни странно, она ответила – предложила принести пьесу её мужу.

Я отчаялся, понимая, что никому это не нужно. Только мой друг не сдавался. Он позвонил драматургу Нине Садур. Она посоветовала отнести пьесу в Союз театральных деятелей эксперту по драматургии. Так мы и сделали. Прошло несколько месяцев. И вот нас вызвали в этот Союз. Я прихожу и вижу за столом… Шекспира. Но это была Ольга Васильевна Алексеева, а напротив – портрет Шекспира. На вопрос: «Кто вы?» Я устало ответил: «Степной барон. Я родился в степи, поэтому я степной барон». – «Что ж, Степной барон, нам ваша пьеса понравилась. Мы возьмём её на обсуждение в Щелыково (авторская сцена в усадьбе Островского)». И пьеса ожила, хотя актёры, к сожалению, меня раскритиковали. Но в результате всё равно ни один московский театр не заинтересовался моим творчеством.

Заграничное турне

И вдруг странный звонок: «Пьеса вашего Ильшата так понравилась американцам, что они берутся её ставить. Он летит в Нью-Йорк», – как когда-то мечтал на тёткином оренбургском балконе в районе Степном, где ходили комбайны и бегали лисицы. Я всё-таки приехал Нью-Йорк. Меня повезли в центр Юджина О’Нила в город Уотерфорд. По дороге заскочили в «Макдональдс», где толстая официантка бросила мне на стол кривой гамбургер, который я не заказывал. «А где же хвалёная бесплатная улыбка?!» – подумал я. И вдруг вышла обычная, драная, московская кошка.

В Нью-Йорке я жил на 92-м этаже. Страшно! Жара, океан, высокая влажность. Узкие улочки, небоскрёбы смыкаются где-то высоко над головой. В китайском ресторанчике мне попалось предсказание: «Вы будете счастливы и будете много путешествовать».

В США прекрасно поставили мою пьесу. Всё повторяли: «Чехов! Станиславский! О-о-о!» Американцы действительно люди дела. В наших театрах все бегают, суетятся, ругаются… Там – спокойно и размеренно, всё успевают. Я почувствовал, что очень хочу работать. Народ мне показался простым, открытым, наивными, любознательными, тоже зависящими от олигархов.

Я получил гонорар и вернулся домой. Что же делать дальше? И снова звонок: «Скашите, мошно погофорит с Фаритом?» Меня пригласили в Германию. Людмила Петрушевская передала одному германскому агентству мою пьесу. Сам Арни Петрос в гамбургском театре «Талия» решил её поставить. Осенью я отправился в Германию. Немцы не любят пафоса. В жизни они зажатые, дисциплинированные, но в театре они распоясываются. В их постановках много крови, ругани. В Германии мне очень захотелось ещё учиться, философствовать, сочинять, ведь это – страна университетов. Немцы уважают творчество. Слова «автор», «мастер», «творец» наполнены для них особым смыслом. В Германии сотни фондов, которые поддерживают драматургов, молодых учёных и других творческих людей.

Так, я, обычный советский человек, оказался за границей. Для меня это было не только шоком, но и важным жизненным опытом. Однако стоит пожить там месяц, и одолевает невероятная тоска. Ко мне подходили люди, и с болью в голосе спрашивали: «Как там, в России?»


2.jpgВопросы и ответы

– Тяжело ли вам было учиться в Литинституте?

– Когда я туда поступал, очень переживал. Однажды я уже не поступил в институт. Для меня это была невероятная трагедия. Тогда казалось, что жизнь кончена, было стыдно смотреть в глаза родителям и своим одноклассникам, которые куда-то поступили. Но сейчас я понимаю, какое это было счастье, что я туда не поступил. Я долго учился, старался, и тут провал. Конечно, очень тяжело пережить. Но никогда не стоит унывать. И сейчас я понимаю, что всё – к лучшему. В моей жизни был ещё один очень тяжёлый год, когда пришлось расстаться с женой. Но вдруг встретились прекрасные, интересные люди. Лучшие режиссёры мира сняли для всех нас лучшие фильмы, композиторы написали новые мелодии, я смог всё это увидеть, услышать, прочитать. В результате этот год стал самым счастливым в моей жизни. Провал стал прорывом.

Я почувствовал, что рано или поздно поступлю в Литинститут. Так и получилось. Учиться было легко, потому что близко и интересно. Я жалею, что не углубился в учёбу, максимально не использовал гигантский багаж московских профессоров. Это гениальные люди – Михайловская, Джимбинов, Дроздов и многие другие. Наш выдающийся преподаватель старославянского языка Александр Горшков говорил: «У нас в общежитии был Хрущ – студент акробатического училища. Он выпивал бутылку водки, брал два стула, вставал на вытянутых руках вверх ногами и не шатался. Вот так и вы должны знать старославянский». Когда я прихожу в церковь, мне всё понятно и близко.

– Как вы относитесь к ненормативной лексике в литературе?

– Я вас сразу хочу предупредить, меня обвиняют в том, что я злоупотребляю ненормативной лексикой. Я стал понимать, что это неорганично. Мне это не надо. Мои юношеские произведения были мрачноватыми, пессимистическими. Вот у Юрия Бондарева студенты как-то спросили: «В чём смысл жизни?» «А как думаете вы?» – ответил он вопросом на вопрос. Каждый должен осознать некоторые вещи. Я понял, что своими произведениями я должен делать добро, давать людям надежду, дарить свет. Теперь я стараюсь это делать. Абсценную лексику сейчас употребляю в самом крайнем случае, когда не обойтись. Я знаю, многие это произносят внутри себя. Но на бумаге всегда шокирует. Вот Чехов, Толстой, Достоевский этих слов не употребляли. Хотя Достоевский ценил ёмкость таких выражений. Он как-то говорил, что слышал речь пьяных людей. Они употребляли только одно слово, но сколько у него было смыслов! Однако и он обходился без такой лексики. И я стараюсь обходиться без мата. В одном моём произведении есть персонаж – зэк. И я пишу: «Он был вне себя, но старался скрывать свой лагерный сленг». Или: «Что ж ты делаешь нехороший человек, – жутко выругался Пётр Петрович». Я понимаю, что каждый человек вместо моих недобрых слов вставит свои выражения.


5.jpg– Есть ли у вас самая любимая книга?

– В юности мы все дети Бога, а с возрастом – только своих отцов. В юности перед нами все пути открыты, есть энергия и смелость сделать то, что десять лет спустя уже не сможешь. И чем старше – тем меньше любимых книг. Для меня была непостижимая вершина – «Война и мир». Но со временем впечатление смазалось. Да, гениально, но написано человеком. Невероятным человеком. Кажется, что ещё немного, и он край неба завернёт и посмотрит в глаза Богу. Когда-то мне нравился Эрнест Хемингуэй, особенно роман «Фиеста». Любимых очень много, и надеюсь, ещё встречу такого автора. Но иногда у меня и самого бывает: я что-то пишу, и мне так нравится, что забываю печатать дальше – жду, что будет. И удивляюсь, что дальше ничего нет.

– У многих писателей есть своя матрица. А у вас это Чехов?

– Я всегда говорю, что ненавижу Чехова, потому что он уже всё написал. Пишешь пьесу, стараешься, а перечитываешь и понимаешь – «Вишнёвый сад». Литературный институт воспитывает великолепных читателей, но из-за этого появляется «страх перед бумагой», раз есть такие непреодолимые вершины, как Чехов. Я восхищаюсь всей русской классикой, потому что всё это прекрасно сделано. Я ценю всех писателей, понимая их как профессиональный читатель. Но особенно Чехова, Платонова. Платонов невероятный русский автор. Он создал язык, который раскрывает всю Россию. Его ни с кем не спутаешь. Обычный автор напишет: «На дворе была весна», а Платонов так: «На дворе всей страны была весна».

– Вы не думали, как бы сложилась ваша жизнь, если бы вы согласились с родителями и стали учителем?

– Все родители чувствуют своих детей. Они считали, что мне подходит одна девушка, хотели, чтобы она стала моей женой. В результате и мне она понравилась. Мама чувствовала во мне талант. В какой-то мере учителем я всё-таки стал, ведь сейчас можно сказать, что я преподаю. Писатель по своей миссии, на мой взгляд, очень близок учителю. Мама хотела, чтобы я стал ещё и священником. И в этом она оказалась права. Писатель ещё и проповедник. Во мне есть что-то, из-за чего люди доверяют свои мысли и чувства.

6.jpg– Времена меняются. Кто для вас герой времени? Есть ли он сейчас? Какой он?

– При изучении творчества писателя важно, по словам Фазиля Искандера, узнать человека и его окрестности. Вот «Герой нашего времени» Лермонтова – это вершина русской литературы, шедевр. Это наше достояние. Набоков, филигранно владевший языком, стилем, синтезировал язык русской прозы. Он решил собрать воедино Чехова, Толстого и т.д. и написал такой текст, который в результате очень напоминает прозу Лермонтова. «Герой нашего времени» меня смущал всегда, потому что у нас преподавали с позиции соцреализма: герой нашего времени обязательно был революционером. А на самом деле надо понимать, что это писал молодой человек, почти ничего ещё не испытавший в жизни, точнее – обычные жизненные разочарования в любви, карьере. Если бы Бог даровал Лермонтову долгую жизнь, он наверняка пошёл бы ещё дальше. Ведь, по сути, в романе не условия виноваты, не обстоятельства, да и сам главный герой никакой не развращённый тип. Всё дело в молодости, юношеском максимализме, в желании чего-то невероятного. И в том, что это не сбывается, он ищет виновных. Именно так я понимаю это прекраснейшее произведение.

Почему я всегда спорю с Чеховым? Он гениально умеет ставить тяжелейшие вопросы, но не даёт ответа. Мне ближе ранний Чехов, ещё не такой сумрачный, отягощённый смертельной болезнью. Великолепный рассказ «Степь» – жизнеутверждающая вещь. Тогда болезнь ещё не завладела им. Постепенно всё более мрачными и безответными становились его произведения. Вы знаете рассказ «Человек в футляре». На самом деле в Таганроге жил прототип главного героя. Он завещал городу всё своё состояние. Вот если бы Чехов так закончил свой рассказ, но это был бы уже не он. Жизнь бывает милосерднее людей. Поэтому для меня главное не герой нашего времени, а душа. С этой верой легче жить, я не боюсь смерти. Для меня главный писатель – Бог, и мир вокруг прекрасен. Главный герой моих произведений – душа. Мне интересны все люди, ведь в каждом есть душа, а в ней заключено стремление к счастью, вечности.

– Вам приходилось сталкиваться с цензурой?

– Меня можно назвать сумасшедшим. Но я часто думаю, что всё в этом мире существует только для меня. Все события на Земле сложились именно так, чтобы я написал свой роман. К счастью для меня, хотя, может быть и не для страны, произошла Перестройка, была отменена цензура. Мой знакомый рассказывал, с каким трудом он доставал эмигрантскую литературу, чего могло стоить такое чтение. А я спокойно в семнадцать лет читал «Университетскую поэму» Набокова в журнале «Юность». Но когда я изучал советскую цензуру романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», я понял, какие цензоры молодцы – вычеркнули очень слабые места, произведение стало только лучше. Я сам редактор, советую помнить Чехова и выбрасывать целые абзацы. Часто бывает – в середине шедевр, но он в какой-то банальной оболочке. Я цензуре не подвергался, но, может быть, зря.

– Что для вас значит литературное творчество, искусство в целом? Вы бы не хотели стать музыкантом?

– Творчество для меня загадка. Если с литературой мне немного понятнее – пришло вдохновение, слово, образ – то природа музыкального творчества мне не ясна. Искусство – это невероятное таинство. Музыка есть не только в нотах, она и в литературных произведениях, и не только в построении текста, фразы. Дам вам задание – прочтите рассказ Чехова «Дама с собачкой» и найдите там музыкальный отрывок. Много музыки у Бунина, Чехова, Платонова. Для меня Бунин ушедшую Русь закодировал, сохранил в музыке своих произведений. Я верю, что даже если весь мир разрушится, музыка поэтов, писателей, музыкантов будет звучать, сохраняя память о них.

Если бы я не стал писателем, то пошёл бы в разведку, меня, кстати, приглашали. Помню, в юности я ходил в библиотеку, читал Александра Солженицына, Варлама Шаламова, а за стеной было отделение ОГРУ. Выходил из библиотеки и сталкивался с разведчиками. Но писатель – это особенный, универсальный человек, он умеет перевоплощаться, понимать людей, чувствовать их состояние.

Материал подготовила Татьяна Гавердовская. Фото Фёдора Евгеньева


7.jpgОтрывок из повести Фарида Нагимова «Мальчики под шаром» (Фарид Нагим. Земные одежды. – М.: Фонд СЭИП, 2012. – 392 с. – 1000 экз.)

Возвращался я в неком сиянии, вокруг меня, словно бы наэлектризованного, нимбом сияли дождинки. Я шутил с ментами и говорил комплименты таджикам и бомжам. Как хороши все люди! Как хороша жизнь! Как уютно горит свет, и все эти проститутки и бомжи будто бы в световых пузырях и нишах. Как прикольно и безмятежно спят в своих стаканах эти пожилые контролеры у турникетов и эскалаторов.

Я бежал вприпрыжку по ярким переходам, скакал по лестницам. Сколько уже километров я отмотал за эти годы – радостных, грустных, порой, казалось, безысходных!?

В дальнем конце вагона сидели молодые ребята – два парня и девушка – тоненькие, в облегающих черных одеждах, наверное, студенты театрального или циркового училища, они разыгрывали пантомиму. Перебрасывали друг другу что-то невидимое, тяжелое и ловили, и постепенно груз этот становился все легче, легче и под конец стал поднимать их под потолок вагона и раскачивать там. Потом они сшивали себя нитями, и если кто-то из них дергал невидимый кончик – все остальные вздрагивали и приближались к нему. Какая красивая, умная и тонкая молодежь! Они вышли на “Рижской”. В абсолютно пустом вагоне я во все горло орал песню: “Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве. Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне-е-е-е… Удачи!”


Старый дед таксист поджидал меня на выходе из метро.

Он с ходу стал жаловаться на засилье “черных” таксистов. Я выслушал и понимающе покивал головой. А потом стал мягко подкатывать, типа, а нет вовсе черных и белых, что надо любить людей, даже через силу и ненависть, и вдруг я понял такую прекрасную вещь, что попросил остановить машину.

– Что такое? Проехали? – испугался дед.

– Вы понимаете, что мир прекрасен?! И это не потому, что я пьян, а потому, что так есть на самом деле, как же я раньше этого не чувствовал?

– А-а, – разочарованно протянул он.

И когда мы подъезжали к дому, словно бы специально, заиграла моя самая любимая песня.

– А можно я посижу, дослушаю? – попросил я. – Я очень ее люблю.

Дед кивнул и стал терпеливо слушать вместе со мной. А потом мы с ним попрощались, почти как родные люди.

Все окна нашего улья были темны. Уже на подходе к своему подъезду я не поверил своим глазам: в темном окне нашей спальни на втором этаже торчала голова Пети.

Сын ждал моего возвращения. Мы смотрели друг на друга. Я ведь что-то обещал ему.

А утром болела голова и вкус опилок во рту. Доехал до “Маяковской”. Выскочил из метро и замер, ослепленный солнцем.

– Как красиво, Тань!

Две девушки стояли на тротуаре. Сестры или подруги.

Поразилась красоте младшая. Она выказала свое восхищение с такой провинциальной трогательностью, что у меня что-то дрогнуло в душе.

Солнце вставало где-то за Кремлем, но сияло и горело все. Окна квартир были освещены так, будто свет шел изнутри, от гигантских люстр. На боковых окнах холодно переливались кляксы и завитушки. Взбухали от серебра жестяные детали крыш и водостоков. Слепо блистали билборды, болтались и взрывались на солнце растяжки и дорожные знаки. Розовели башни вдали. Высоко в небе пропадал и снова вспыхивал клочок дыма. Сиял даже инверсионный след невидимого самолета.

– И такое чувство, как будто мы здесь уже были, да? – вдруг сказала старшая девушка. – Как будто уже все это видели…

Они направились вниз по Тверской, а я свернул в Оружейный, купил молока и творожных колец. Вышел и закурил. В пространстве между переходом и Оружейным все так же стоит очередь менеджеров “Билайна”. Корпоративной маршрутки не было, и чудилось, что это очередь в пустоту, наивная и беззащитная какая-то. Сзади пристраиваются опоздавшие, а передние постепенно растворяются. Они ждали терпеливо, покорно и, казалось, прятали от меня глаза.

– Я понял, – выдохнул я вместе с дымом.

Наша прародина – Красота и Добро. ТАМ нам все рассказали, показали и научили любви. И все мы безошибочно определяем, что есть Красота и Добро, всегда узнаем и приветствуем, но в этом мире и вообще на земле так много некрасивого и злого, что душа устает, все это угнетает ее.

Я докурил и пошел на стоянку. Солнце сияло шаром над головой. Когда я буду идти назад, оно спустится и замрет на уровне моих объятий.