Kabysh.jpg

Продолжая традицию встреч с писателями, 2 апреля мы пригласили поэта, учителя, журналиста Инну Кабыш в московскую школу № 324 «Жар-птица». Инна Александровна приоткрыла завесу в сокровенный мир своего творчества, объяснила, что заставляет её писать, откуда она черпает вдохновение. Ребята очень хотели понять, как распознать поэтическую подделку? Что такое литература и почему в ней нуждается современный мир? Какие тонкие, незаметные на первый взгляд, но важные ниточки соединяют литературу с музыкой, историей, и вообще – с жизнью? Что связывает поэта и лирического героя? На все эти вопросы нашёлся прочувствованный и глубокий ответ. И конечно же, звучали стихи, которые лучше всяких слов о поэте.


Стихи  это тоже музыка

Я вспомнила один случай из своего детства. Не помню точно, кажется, это был четвёртый класс. Шёл урок пения. И наша дивная учительница Инна Борисовна что-то говорила, говорила, а потом вдруг посмотрела в окно – а у нас была поселковая школа , вокруг деревья росли – и она посмотрела, а там сидит снегирь. Она прервалась на полуслове и говорит: «Ой, снегирь!..» – и я начала читать длинное стихотворение:

На Арбате, в магазине,

За окном устроен сад.

Там летает голубь синий,

Снегири в саду свистят.

Учительница меня не остановила, я это стихотворение прочитала до конца, и она поставила мне пятёрку в журнал. И тогда мой сосед по парте, Лёшка, сказал: «А почему вы ей поставили пятёрку-то? У нас урок пения, а она читала стихи». На что наша мудрая Инна Борисовна ответила: «Стихи – это тоже музыка». И ты даже не отдаёшь себе отчёта, насколько какая-то фраза, какое-то слово, брошенное человеком, учителем, вдруг глубоко западает в душу, а потом начинает прорастать. Так что, если кто-то из вас считает, что литература и стихи – это не музыка, мне бы хотелось, чтобы с сегодняшнего дня вы думали иначе. Я учу ваших ровесников и знаю, как тяжело воспринимаются стихи современными молодыми людьми. Часто бывает так, что каждое отдельное слово понятно, а все вместе - нет. Потому что поэзия- это не просто сумма слов.

Поэт-учитель

– Работа с детьми помогает вам писать? И как вы, поэт, чувствуете себя на уроке? Вам труднее, интереснее, может быть, уроки проходят как-то душевнее?

– У меня спрашивают: «Как вы пишете, вы ведь в школе работаете? Когда вы пишете?»

Или интересуются, кем я себя чувствую: учителем, пишущим стихи, или поэтом, работающим учителем? Ну, конечно, я поэт. Я поэт, работающий в школе. Но прежде всего поэт. Это мое самое главное состояние, предназначение. Но когда я вхожу в класс, я - учитель. Вы сами знаете, что у нас есть программа, и мне нужно говорить о нашей великой литературе. Я не могу себе позволить говорить только о тех писателях, которых я люблю. Я стараюсь быть хорошим учителем. У меня ещё спрашивают: «А вы читаете свои стихи ученикам?» Но это невозможно, у меня на Фета три часа, какие там свои стихи! Я это делаю только по случаю. Так, мне предложили выступить в нашей школе на День поэзии.

А что до школы и стихов... Школа ведь очень помогает чувствовать то, что происходит в стране Есть такое определение, очень точное: школа – срез общества. А поскольку я человек с активной жизненной позицией, гражданственный, что видно по моим стихам, мне важно это знать. В нынешней школе – как в горячей точке. А поскольку я ещё и журналист, то мне это очень важно. Но напрямую школа на стихи не влияет. Стихи пишутся где угодно.

– А разбор стихов? Поэт так же чувствует стихотворения, как обычный учитель, или как-то по-другому?

– По-другому, конечно. Не знаю, какое тут сравнение найти... Это как мать чувствует своего ребёнка и детский врач. Может, врач про ребёнка и больше скажет. Но мать, она что-то другое про него знает. Так же и тут. Мы препарируем стихи, мы не можем этого не делать, нам нужен анализ поэтического текста, всякие оксюмороны, ямбы, хореи. Но я могу вычитать в стихотворении что-то другое, у меня могут возникнуть ассоциации с какими-то другими стихами... Но я не могу это экстраполировать на своих учеников. Пусть они вычитывают то, что смогут сами. Конечно, я по-другому воспринимаю стихи. Но если я работаю учителем, я должна соблюдать определённые правила, а не навязывать свои ассоциации. Хотя иногда бывает. Если уж очень хорошая ассоциация, как же не навязать?

Национальный код и литература на вырост

– Как выбирать литературу для чтения?

– У меня есть вечно бунтующий ученик. Он всегда говорит: «Вы (то есть, мы все, взрослые) нас заставляете читать по школьной программе классику. Даёте список внеклассного чтения , опять навязываете. Всё равно это ваш выбор. А мы? Мы же не отказываемся читать! Мы готовы читать! Но почему мы должны читать «Капитанскую дочку»? Мы хотим читать фэнтези. Какая разница, что читать?» Я пытаюсь ему объяснить, что разница есть, огромная. В результате я придумала компромиссный вариант. С одной стороны, естественно, идёт школьная программа и вся наша классика, с другой стороны, когда у нас урок внеклассного чтения, мы обсуждаем что-то другое. Но это всё равно какая-то книга, которую я навязываю. Устраиваю ещё уроки внеклассного чтения раз в сезон, например, «Книга осени». Выступает ученик с мультимедийной презентацией, показывает и рассказывает, что прочитал. И тут я много нового узнаю о массовой литературе: дети читают фэнтези, детективы, приключения. Да, есть ещё и такая литература, она привлекает внимание.

Этот мой ученик ещё всё время говорит, что мы живём в свободной стране, мы должны сами выбирать, какие книжки читать. Но литература – это не просто хорошие книжки, нет, это совершенно другое. Литература – это то, что формирует нацию, национальный код, и поэтому одни и те же книги должны быть пропущены через все поколения русских людей. Толстой написал «Кавказского пленника» для своей школы в Ясной Поляне, и крестьянские дети читали там этот рассказ. Потом его читали в гимназиях, ваши прапрабабушки читали, бабушки, ваши родители, теперь вы читаете этот рассказ, потом ваши дети, и вот такая ниточка, понимаете, собирает всю нацию, все нанизаны на ниточку одного произведения. «Письмо Татьяны» учили ваши мамы, ваши бабушки и теперь вы. И это наши скрепы, что же ещё держит нацию? Недаром есть выражение, что нацию создают её поэты. Да, именно поэты, потому что слово создаётся народом. «О, Достоевский!» – первая ассоциация иностранцев, когда они встречают русских. Ведь не говорят: «О, Газпром» или даже «О, Лобачевский!», «О, Менделеев!» Нет, сразу вспоминают имя писателя.

Литература, особенно в России, строит нацию. Нужно читать именно те книги, которые есть в программе. Другое дело, что сейчас очень многое вам не понятно, не только из-за временной удалённости, а потому что у вас ещё не очень большой читательский и, главное, человеческий опыт, и до каких-то вещей вы ещё не доросли. Наступит время, когда вы со своими детьми будете перечитывать, и поймёте, как хорошо, что вас в школе заставляли. Если не соприкоснуться с этими книгами в школе, то велика вероятность не встретиться с ними никогда. Тогда у нас будет другая страна. Русская литература и есть наша национальная идея сейчас. Она аккумулирует в себе все эти «Нет уз святее товарищества», «Но я другому отдана, я буду век ему верна», «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Понимаете, мы все это впитываем, а ведь это основополагающие вещи. Чем хорошо искусство, так это тем, что оно ненавязчиво нас каким-то вещам учит.

– Существует мнение, что в школе не надо изучать Достоевского: слишком рано, он вызывает отторжение, в результате потом вряд ли кто-то будет его читать. Вы с этим согласны?

– Нет, я совершенно с этим не согласна. Во-первых, вся русская литература на вырост. Писатели создавали свои произведения не в расчёте на то, что когда-нибудь их будут читать школьники. Я родителям часто советую читать вместе с детьми, потому что русская литература очень сложная. Что там Достоевский? Вот хотя бы рассказ «Муму». Его изучают в пятом классе. Всем кажется, что именно в этом классе нужно проходить «Муму», когда же ещё? Не в одиннадцатом же. А разве все понятно в «Муму»? Я считаю, что это очень сложный рассказ. Герасим утопил собаку и ушёл в деревню. А почему? Здесь нет логики. Если он её утопил по приказу барыни, то должен остаться. Если он бунтует и ушёл, то он должен собаку с собой взять. Почему он, с точки зрения обывателя, так нелогично себя ведет? Он её топит и при этом уходит. Рассказ «Кавказский пленник» тоже в пятом классе читают. Жилин попадает в плен, но ему удаётся сбежать. Почему он в Россию-то не вернулся? Это всё очень сложные вещи. И это пятый класс! Понимаете? Что уж говорить о восьмом. Но когда всё это изучать? Говорят, Пушкина рано изучать в девятом классе. А когда? А когда тогда Булгакова изучать? Мы же преподаём не с той точки зрения, что Пушкин проще, поэтому его в девятом надо проходить. А Шолохов сложнее, поэтому его - в одиннадцатом. Это не так. Мы изучаем хронологически. Пусть сначала человек что-то не поймёт. Он потом вырастет и поймёт. А уж что касается Достоевского, мне кажется, это самое что ни на есть подростковое чтение. «Преступление и наказание» читается как остросюжетный детектив. Есть писатели, с творчеством которых знакомить труднее.

О ненастоящей поэзии и истинных поэтах

– Как отличить поэзию от графомании?

– Ну, как вам сказать. У графомана всё правильно: размер, и ритм, и рифма. Но у него нет своей интонации. Как отличить настоящие деньги от фальшивых? Они, в общем-то, похожи. Но настоящие деньги оплачены золотым фондом. За каждой бумажной денежкой стоит золото-валютный фонд, а за фальшивыми - пустота. Вот так же графомания и настоящая поэзия. Настоящие стихи оплачены судьбой поэта, и это всегда чувствуется, это как знаки на купюрах, их можно почувствовать. Не знаю, какие ещё критерии. Для меня такие, я всегда чувствовала, как написано.

– Какие у вас любимые поэты и кого вы могли бы назвать своим кумиром?

– Я живу по заповеди «не сотвори себе кумира». У меня был замечательный учитель – «учитель» я условно говорю, потому что он не в школе меня учил. Я имею в виду Юрия Евгеньевича Ряшенцева, поэта. Он мне помогал стать лучше, и он всегда говорил: «Для меня Пушкин – это никакой не кумир, не солнце русской поэзии, это мой старший товарищ по цеху». Поэты, настоящие, всех времен и народов – действительно один цех. Естественно, что у всех поэтов разный, так скажем, масштаб дарования, есть гениальные поэты, великие поэты, и так далее, всякие эпитеты можно прикладывать. Поэтому никаких «кумиротворений» здесь нет. Любимые поэты меняются, и даже не обязательно в глобальные периоды жизни, а, скажем, внутри одного года становится ближе то один поэт, то другой. К тому же, мы растём. В подростковом возрасте моим самым любимым поэтом был Маяковский. Он заслонял всех. Потом он ушёл. Это, знаете, как прилив-отлив. Как раз тогда открыли Серебряный век, и появилось столько замечательных поэтов! Стала ближе Цветаева. Потом отлив - Ахматова становится ближе, а потом Мария Петровых, Фет и так далее. Все настоящие поэты, каждый в какой-то период, тебе нужнее всего. Иногда думаешь, что, если бы не Фет, ты бы уже умер. Но его строчки - «Учись у них, у дуба, у берёзы» - держат на плаву, как бы хватаешься за эту строчку, и Фет помогает выжить. А потом ты выжил, и Фета отнесло течением.

– Многие считают, что современной молодёжи стихи не нужны. Почему такая несправедливость? Многие мои знакомые пишут и стихи, и прозу.

– Писать и нуждаться в стихах – это разные вещи. У нас страна перестала быть самой читающей, но остаётся самой пишущей. Если человек пишет стихи, значит, у него есть потребность самовыразиться. Но это не значит, что ему нужны чужие стихи, – такой парадокс встречается сплошь и рядом. Даже люди, пишущие стихи, очень часто могут не являться читателями стихов. Так показывает опыт.

Откровения изнутри мастерства

– Кто или что вас вдохновляет?

– Муза, как мы все с вами понимаем, осталась в XIX веке. Мне часто приходилось слышать, как с таким пафосом говорят: « Я пишу, потому что не могу не писать!» А я себя поймала на том, что я совершенно спокойно могу не писать месяц, два, три. Меня спрашивают: «Вы пишете, потому что вы не можете не писать?» Нет, я пишу тогда,когда не могу жить. Вот, например, «Песня о десантниках». Включаешь телевизор и вдруг слышишь, что в ночь на 21 марта 2000 года близ села Улус-Керт полегли тридцать человек, молодых, красивых, замечательных наших мальчиков, и понимаешь, что жить в таком мире нельзя. Тогда ты берёшь листок и пишешь стихи, которые в общем-то ничего не меняют. Мальчики из-за этого твоего акта творения не оживают. Но! Что-то такое происходит, что ты снова можешь жить и вставать утром. Вы знаете, Гоголь говорил, что поэзия – это примирение с действительностью. Это очень точно. Вот ты написал – и опять можешь дальше жить. Так что обычно горе, боль – они не вдохновляют, они меня заставляют сесть и написать. В состоянии счастья я не пишу. Но это я. Это у меня такой механизм создания стихов. У кого-то, может, по-другому. Я думаю, что вообще искусство создаётся от недостатка чего-то. От недостатка любви, например. И художник (в широком смысле этого слова) очень чувствует этот недостаток, пытается его восполнить. Если бы мы жили в раю, я уверена, что искусства бы не было. Оно там не нужно. Искусство пытается исправить несовершенство мира. Я так думаю. Если бы мы жили в совершенном мире, искусство бы не потребовалось.

– Как известно, лирическая героиня и сам автор  это большая разница. Насколько вы близки своей лирической героине?

– Это всё вам врут про лирического героя. Конечно, я обязана сказать, что всегда можно «заметить разность между Онегиным и мной». В прозе всегда отмежевывались наши русские писатели, вспомните, например, «Героя нашего времени»: «Это не мой портрет, это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения». Всегда дистанцируется поэт от своих героев, но всё-таки это в эпических произведениях. Мы, конечно, ради корректности говорим «лирический герой данного стихотворения», но в лирике это практически сам поэт и есть. Может быть, как с фотографией: щёлкнули, какой-то момент запечатлели, а в следующий момент он уже другой. Так вот и, например, в стихотворении: «Я помню чудное мгновенье» – это Пушкин, но в одно мгновение. Прошло какое-то время, а он уже немножко другой. Мы прекрасно знаем по письмам,что он думал об Анне Керн, каким мог быть Пушкин. Так что практически всегда в лирических стихах, я уверена, поэт и лирический герой – это одно и то же. Хотя говорить так – против правил литературы, откровение изнутри мастерства, скажем так.

– Какова, по-вашему, роль поэзии?

– Кажется, вас спроси, какая роль у поэзии, вы скажете: «Да никакой у неё роли нет» По поводу, например, политики все не задумываясь отвечают. А роль поэзии – пожмут плечами: «Какая-такая поэзия?» Людям кажется, что поэзия – это то, что на уроках задают читать. Прочитал, сдал на оценку и забыл. На самом деле поэзия – это частное проявление красоты. Как всякая красота, поэзия самим фактом своего существования, по моему глубокому убеждению, спасает мир. То есть стихи как бы аккумулируют красоту. Эта красота противостоит злу, не-красоте. Поэзия объективно спасает мир. Извините за пафос, но я так чувствую. Я с детства хотела заниматься самым главным, чем-то очень важным, без чего мир рухнет, и поэтому я пишу стихи и учу детей. Мне кажется, что без этих двух вещей мир как раз и рухнет. Вот в чём значение поэзии – спасать мир, не больше, не меньше.


Прозвучавшие стихотворения Инны Кабыш

Кто варит варенье в июле...

Кто варит варенье в июле,

тот жить собирается с мужем,

уж тот не намерен, конечно,

с любовником тайно бежать.

Иначе, зачем тратить сахар,

и так ведь с любовником сладко,

к тому же в дому его тесно

и негде варенье держать.

Кто варит варенье в июле,

тот жить собирается долго,

во всяком уж случае зиму

намерен пере-зимовать.

Иначе зачем ему это

и ведь не из чувства же долга

он гробит короткое лето

на то, чтобы пенки снимать.

Кто варит варенье в июле

в чаду на расплавленной кухне,

уж тот не уедет на Запад

и в Штаты не купит билет,

тот будет по мертвым сугробам

ползти на смородинный запах...

Кто варит варенье в России,

тот знает, что выхода нет.


Песня о десантниках

Поскидали десантники,

словно формы, тела.

Улетели, касатики,

Не дождавшись тепла.

То не ангелов пение,

не оркестр духовой –

это бабье терпение,

перешедшее в вой.

Кто-то скажет: «За Родину...»

Кто-то всхлипнет: «Зазря...»

И, подобная ордену,

загорится заря.

Дать бы всем: Богу – богово

и царёво – царю,

а всем прочим немногое –

вот такую зарю.

Стали младшие старшими,

В небеса из грязи

Не торгуются с павшими

Все, что хочешь, проси.

Только мертвым, им пофигу,

Что звезда им, что крест.

В жизни есть место подвигу,

Слишком много есть мест.


Снова в поле чистом...

Снова в поле чистом

кто-то стонет,

А над ним кружится воронье:

Никакая родина не стоит

Тех, кто умирает за нее.

В небесах высокая награда

Будет всем, кто до нее дорос.

Видит Бог, кому все это надо, –

Женщина не видит из-за слёз.


Если поезд ушёл, надо как-нибудь жить на вокзале...

Если поезд ушёл, надо как-нибудь жить на вокзале:

в туалете, в буфете, под фикусом пыльным, у касс,

ибо нам небеса это место и век навязали,

как вовек полагалось верхам: не спросивши у нас.

Надо ставить заплатки на платья и ставить палатки,

разводить не руками, а кур, хризантемы, костры,

и Писанье читать, и держать свою душу в порядке,

и уехать хотеть за троих, то есть как три сестры.

И кругами ходить, как в тюрьме, по сквозному перрону, –

и понять, и проклясть, и смириться, и все расхотеть,

и без зависти белой смотреть на дуреху ворону,

что могла б и в Верону на собственных двух улететь.

И на этом участке планеты дожить до рассвета,

и найти себе место под крышей и солнцем в виду

раскуроченных урн, и дожить до весны и до лета,

и в тетрадку писать, и не тронуться в этом аду.

И стоять на своем, и пустить в это месиво корни,

и врасти, а потом зацвести и налиться плодом,

ибо поезд ушел в небеса и свистки его горни,

но остался вокзал, на котором написано: “Дом”.


У, Москва, калита татарская...

У, Москва, калита татарская:

и послушлива, да хитра,

сучий хвост, борода боярская,

сваха, пьяненькая с утра.

Полуцарская – полуханская,

полугород – полусело,

разношерстная моя, хамская:

зла, как зверь, да красна зело.

Мать родная, подруга ситная,

долгорукая, что твой князь,

как пиявица ненасытная:

хрясь! – и Новгород сломлен – хрясь! –

всё ее – от Курил до Вильнюса –

эк, разъела себе бока! –

то-то Питер пред ней подвинулся:

да уж, мать моя, широка!

Верит каждому бесу на слово –

и не верит чужим слезам:

Магдалина, Катюша Маслова,

вся открытая небесам.

И Земле. Потому – столичная,

то есть общая, как котел.

Моя бедная, моя личная,

мой роддом, мой дурдом, мой стол.

...Богоданная, как зарница,

рукотворная, как звезда,

дорогая моя столица,

золотая моя орда.


Цвела картошка у сарая...

Цвела картошка у сарая

лиловым, белым, голубым...

Я в детстве так боялась рая,

где будешь ты любим любым

и устремят родные души

к тебе несметные стопы, –

я пряталась на старой груше...

...Я и теперь боюсь толпы.


Рай  это так недалеко...

Рай – это так недалеко...

Там пьют парное молоко,

Там суп с тушёнкою едят

и с Данте за полночь сидят.

Там столько солнца и дождей,

что вечно алы были маки:

рай  это там, где нет людей,

а только дети и собаки.


Н.С.

Я люблю тебя так, словно я умерла,

то есть будто смотрю на тебя с того света,

где нам каждая жилочка будет мила,

где любовь так полна, что не надо ответа.

Мне не нужно уже от тебя ничего...

Все земные сужденья о счастии лживы,

ибо счастье – оно не от мира сего.

И тем более странно, что мы еще живы...


Учёбой ли, в тимуровцы игрой...

Учебой ли, в тимуровцы игрой

охвачена, – была я всюду первой.

Отличницей. Общественницей. Стервой.

Меня не научили быть второй.

Остановить бы тройку на скаку,

спросить: “Куда, родимая, несешься?..”

Что первенством от смерти не спасешься,

я знаю. Чем спасешься – не секу.

Переборов ребяческую прыть,

живу неспешно, то есть драматично,

предпочитая не демократично,

а царственно решать, куда мне плыть.

...И мне уже не страшно быть второй.

И пятой. И десятой. И последней.

Да может, тот бессмертней, кто бесследней,

и тот первей, кто замыкает строй.


Воспоминание о пионерлагере

Я помню лагерь в Кобулети,

где было море – в первый раз

и где совсем еще мы дети –

шестой, а может, пятый класс.

Мы пионеры. Пионерки.

У нас горнист трубит чуть свет.

У нас десанты и проверки.

У нас котлеты на обед.

Мы ходим строем, дышим хором,

у нас не танцы, так кино,

а за некрашеным забором

с утра до ночи пьют вино.

И, дружка дружку в бок толкая,

мы ненасытно смотрим в щель:

там жизнь настолько не такая:

ну где в ней смысл? ну где в ней цель?

Там бесконечное застолье –

не пашут, не читают книг.

Они едят все время, что ли?

Лаваш, долма, реган, шашлык.

Едят – а все не убывает,

пьют – а бутылка все полна:

ведь так на свете не бывает!

На этом, дорогая, на

том –

только так и будет:

пир на весь мир,

отец и мать:

никто нас горном не разбудит,

никто вовек не будет спать.


Неопубликованные на тот момент стихотворения

***

Как хорошо, что умер папа

и то, что мама умерла.

Одесско-киевский растяпа

И бориславская герла.

Он так любил свою Марусю,

а было ей семнадцать лет.

Что та, сказать вам не боюсь я,

была счастливей всех Джульетт.

Была любовь у них навеки,

да век не долгий был им дан,

а тут являются Монтекки

и Капулетти на Майдан.

Но спят Ромео и Джульетта,

как только любящие спят.

Не слышат и не видят это.

Где стол был яств,

там нынче ад.

И кто за это все в ответе?

Сошлись две родины лоб в лоб.

И нет прекраснее на свете,

чем как сойти до срока в гроб.


***

Почти что наступившая весна

опять зимой постылой обернулась.

В России снова Крымская война?

Иль это я по старости свихнулась?

Какие наступили времена! –

достать чернил и описать всё это.

Почти что наступившая война:

Конец ли света или проза лета –

Что дальше? Кровь иль кройка и шитьё?

Но пусть искусства русского убудет:

пусть новых севастопольских не будет

рассказов –

только б не было её.

Материал подготовила Екатерина Кутилина. Фото Фёдора Евгеньева